Пришла соседская дочь, будущая выпускница одиннадцатого класса. Просит помочь литературой, поскольку готовится к тестированию по украинской литературе. К тому, вокруг которого продолжают упорно «ломать копья» и учителя, и общественность, и родители, и парламентские депутаты. Одни категоричны в своем заключении: «И кто их выдумал? Именно экзамены дают возможность оценить качество ученических знаний». Другие, наоборот, приветствуют такой подход: вполне, дескать, в русле «болонского процесса».
— Пожалуйста, — подвожу девочку к книжным шкафам. — Вот Франко, за ним, смотри, Грабовский, Коцюбинский. А современных — Стельмаха, Гончара, Загребельного, Воронько, Смолича, Сизоненко, Бориса Олийныка, Андрея Малышко — найдешь на соседних полках.
Угодил Иринке только шестым томиком Олеся Гончара с его малоизвестной новеллой «За миг счастья» и «Избранными произведениями» Григора Тютюнника. Остались нетронутыми Стельмах и Гончар, Загребельный и Олийнык. А рекомендованную программой «Пісню про рушник» Малышко, заверила гостя, сама отыщет в Интернете.
Листаю страницы добротно изданного учебного пособия «Украинская литература: комплексное издание для подготовки к ВНО». Авторы его — киевские филологи И.О. Радченко, О.Н. Орлова. Справочник вроде бы вполне отвечает программе, рекомендованной Министерством образования и науки, молодежи и спорта Украины, по учебному курсу «Украинская литература».
Что же нынче изучают «наши дети — наши цветы», о чем должны отчитываться во время так называемого ВНО?
Как и в наши далекие школьные годы, выпускники должны показать знания первоисточников древней украинской литературы — «Слова про похід Ігорів», «Повісті минулих літ» монахов Нестора и Сильвестра, как именуются эти произведения и в школьных учебниках, и в тестовых пособиях. Становится не просто неловко — а стыдно. Еще до недавнего времени эти шедевры мировой литературы наши научные работники и исследователи называли не иначе как «Слово о полку Ігоревім», «Повість временних літ». Перелицовывать издавна общепринятые названия, согласимся, не самое благодарное занятие.
Подобная участь постигла и «Всякому городу нрав і права» великого странника, мечтателя, философа и просветителя Григория Сковороды. В украинском переводе, замечу, добротном и сочном, Валерия Шевчука, они уже стали «Всякому городу — звичай і права». «Забыли» составители сборника, что свои философские произведения Сковорода писал на русском языке, сознательно прибегая время от времени к украинизмам. Русский язык охотно использовали в своем литературном творчестве Котляревский и Квитка-Основьяненко, Шевченко и Марко Вовчок. Но зачем, по мнению Радченко и Орловой, лишний раз напоминать об этом?
Не повезло, считаю, и Ивану Франко. Изучение его богатейшего наследия свелось к лирическому сборнику «Зів’яле листя» и поэмы «Мойсей», которую «национал-сознательные» сайты именуют вершиной (!)творчества Франко. А куда подевались
повести «Захар Беркут» и «Борислав сміється»? Неужели считаете их давно утратившими свою актуальность?
Но если говорить о вершине творчества Великого Каменяра, которую он преодолел уже в 22 года, то ней свидетельствуют именно вот эти строки:

Та слави людської ми зовсім не бажали,
Бо не герої ми і не богатирі.
Ні, ми невольники, хоч добровільно взяли
На себе пута. Ми рабами волі стали:
На шляху поступу ми лиш каменярі.

Кто-то из великих сказал: «Если тебе ничего сказать — лучше не говори». «И не пиши», — добавим от себя. Такое впечатление возникает после тестов, характеризующих творчество Михаила Коцюбинского, — после Шевченко одного из трех гигантов украинской революционно-демократической литературы. К сожалению, школьникам Коцюбинский преподносится как типичный представитель импрессионизма — направления в литературе и искусстве, боровшегося (дословно) «против рутинного академизма и салонного искусства, выступавшего за отражение красоты окружающей, повседневной жизни».
И в подтверждение этого заключения предлагается проанализировать произведения «Intermezzo» и «Тіні забутих предків». Вряд ли согласились бы с подобной характеристикой сам классик и объективные исследователи его многогранного творчества. Ведь с первых своих новелл и рассказов Коцюбинский предстает перед нами как мастер социально-психологического жанра. «Подарунок на іменини», «Persona grata», «Сміх», «Коні не винні» — неужели эти произведения исключительно «о красоте окружающей жизни», а не сокрушительный приговор царящему в то время режиму?
А повесть «Fata morgana» — разве не болезненный срез нарастающих социальных противоречий тогдашнего обездоленного села с его мотивацией к классовой борьбе, к борьбе за социальную справедливость? И показанные здесь события разве не имеют все основания повториться нынче, спустя сто с лишним лет, когда украинское крестьянство грубо и цинично лишили коллективных форм хозяйствования, когда тысячи населенных пунктов обречены на безработицу, на нищету и разруху, на скорое появление на их черноземах земельных латифундий-спрутов?
Как ни горько, но авторы тестов ВНО, судя по всему, не по собственной воле сознательно сглаживают острые углы, избегают откровенных оценок тех условий, в которых приходилось творить Франко и Коцюбинскому. А некоторые яркие фигуры вообще выводят за рамки истории дооктябрьской украинской литературы, словно они никогда и не существовали. Такая участь постигла, к сожалению, талантливого поэта-лирика, публициста, переводчика шедевров мировой поэзии, революционера-демократа Павла Арсеньевича Грабовского. За участие в подпольной борьбе царская репрессивная машина гноила его в тюрьмах, обрекла на многолетнюю ссылку, но так и не добилась покаяния, отказа от своих политических убеждений. Но «из глубины сибирских руд» доносились его пламенные, пронизанные верой в грядущее «царство свободы» строки:

Уперед, до звершення замірів,
Що поклав дев’ятнадцятий вік.
Скиньмо владу катів-бузувірів,
Щоб людиною став чоловік.

Эх, да если бы Павел Грабовский был единственным, кого бдительные ревизоры украинской литературы обошли вниманием и добрыми словами.
«Двадцатый век, век революций, и среди них величайшей в истории — революции Октябрьской, — век невиданных достижений человеческого разума и в то же время неслыханных унижений человеческой природы, проявившихся в двух мировых войнах, в разгуле фашизма, расизма, век величайших надежд, связанных с миром социализма, и тяжелейшего угнетения человеческой личности в мире капитализма, — этот век ставил чрезвычайно высокие требования к каждому, особенно же к писателю».
Эти строки принадлежат Павлу Загребельному. К ним трудно что-либо добавить, так же, как и отнять.
Но Радченко и Орлова в своих тестах отстаивают противоположную позицию:
«С помощью гражданской войны большевистская власть не могла допустить разрушения новой империи, появившейся на обломках царской России». Сознательно искажая и извращая исторические факты, они делают вид, что вроде бы и не приглашала Центральная рада в Украину кайзеровскую Германию в качестве оккупантов, вроде бы глава Директории Петлюра не сдавал оптом и в розницу украинские земли панской Польше. Что именно благодаря твердой и последовательной позиции Советского правительства — окончательно по итогам Второй мировой войны — Украина сложилась как государство в нынешних границах, объединив все свои исторические земли.
И не стоит лукавить ни перед собой, ни перед подрастающим поколением: непросто складывались отношения многих мастеров культуры с Советской властью. Без­оговорочно приняли ее, поставили на службу украинскому народу свои таланты и способности Иван Ле, Павел Усенко,  
Василий Чумак, Василий Эллан-Блакитный, Владимир Сосюра, Иван Микитенко, Павел Беспощадный. После поисков и размышлений влились в ряды строителей новой жизни, новой культуры и литературы Юрий Смолич, Петр Панч, Павел Тычина, Микола Бажан, Андрей Головко, Александр Довженко, Юрий Яновский.
Страна преодолевала вековую отсталость, становились в строй Днепрогэс, гиганты отечественной индустрии, города-красавцы. Колхозные поля наполнял грохот мощных отечественных тракторов и комбайнов, они заменили изнурительный ручной труд. Катилась слава о трудовых свершениях Алексея Стаханова, Никиты Изотова, Прасковьи Ангелиной, Макара Мазая, Петра Кривоноса, да так, что, по словам Тычины, «гриміло з краю в край». Героями литературных произведений становились рабочие и земледельцы, передовики и новаторы производства, представители народной интеллигенции, создатели материальных и духовных благ. Люди с целостными характерами и ясными целями, носители высоких нравственных ценностей, сформированных социалистической эпохой.
Литература, культура, образование поступательно шли к народу, сближались с ним, а не удалялись от него. Но авторы тестов не гордятся этим, а скорее возмущаются, не осмелившись поставить своей многочисленной аудитории единственный вопрос: а вам импонируют такие нынешние «герои» художественных произведений, как процветающий бизнесмен-прихватизатор, вожак ОПГ либо болтуны-политики типа Владимира Яворивского или Вячеслава Кириленко? Вы хотите делать из них свою жизнь?
И произведения для «глубокого осмысления» они предлагают вполне в духе неоклассицизма, типа «цілуй, цілуй, цілуй її...» (Александр Олесь), «...хто ж, люба, ложе нам постелить?» (лемкивский поэт Богдан-Игорь Антонич). Или же противоположное: для подробного анализа предлагается произведение Николая Хвылевого «Я (Романтика)», герой которого, начинающий чекист «закинув руку на шию своєї матері й притиснув її голову до своїх грудей. Потім підвів маузера й нажав спуск на скроню».
Все это преподносится детям как предтеча неизбежных массовых репрессий большевистской власти против писательской элиты, так называемого расстрелянного возрождения. Осмысливать эту, бесспорно, трагическую страницу истории стоит, но ведь объективно, непредубежденно, с холодным разумом и ясной головой. Существовала ли тогда часть интеллигенции, произведения которой носили деструктивный, а то и враждебный характер, так и не пожелавшая принять Советскую власть? Безусловно. Нанесла непоправимый вред репрессивная машина, сформированная бывшими руководителями ОГПУ-НКВД Ягодой и Ежовым, в результате чего многие честные люди стали жертвами клеветы, анонимных наветов и несправедливых обвинений? И это доказано, участь Ягоды—Ежова известна, их приспешников — также. Невинные жертвы репрессий давно реабилитированы, их честные имена возвращены в историю и литературу.
Но неужели это дает право вот уже два с лишним десятилетия формировать у молодежи искаженное представление о советском периоде истории Украины как о  пути кровавых репрессий, голодоморов, насилия, неоправданных жертв и гонений в отношении инакомыслящих?
И в завершение этой темы — о приведенном в пособии мифе: как поэма Максима Рыльского «Слово про рідну матір» чуть не стоила ему жизни только потому, что там ни разу не было упомянуто имя Сталина, и о том, с каким трудом удалось защитить автора от расправы. Правда же заключалась в том, что каждое такое свидетельство стоит воспринимать со знаком минус.