Ко Дню Советской Армии и Военно-Морского флота

Владимир ДОВГЕШКО,
Патриот Советской Родины
г. Черновцы

Этот рассказ вызвал массу откликов и…бурю негодования, в основном, отдельных полковников в отставке и, к сожалению, даже фронтовиков. И, что просто немыслимо, некоторых из них - членов Компартии. Что ж так возмутило этих радетелей нынешней жизни? Оказывается, такое, как в этом рассказе, - сплошная ложь! Не может быть такого в наше время! На автора и на "Объективную газету", опубликовавшую эту "лживую статью", обрушились потоки грязи в правоохранительные органы, средства массовой информации…

Мы приглашаем читателей к разговору. Давайте вместе обсудим ситуацию, в которой оказались все ветераны. Для этого мы в "Объективной газете" открыли рубрику "Ветераны Советской Родины".

ХРОНИКА ЛЕТЧИКА ПИКИРУЮЩЕГО БОМБАРДИРОВЩИКА

...30 января. Опять растерял все листы дневника и начинаю писать сначала. Трудно заново начинать. Что писал, как бы прожил. Видать, сквозняком выдуло бумаги. Жалко. Не осилю я то все, что легло на лист со скупой слезой памяти и боли. А нужно ли кому читать о моем прошлом и настоящем? И будет ли кто разбирать мои каракули? Даже не каракули, Бог весть что. Помнится, писал еще в лётной школе зазнобам многих однокурсников "писарским" почерком письма, добавляя и от себя "страдательные" обороты для пущей убедительности в сердечной верности. А сейчас-то что? Поверил бы мой закадычный друг Иван Заперечный, сбитый на второй день войны над Карпатами, что нет уже того почерка, за который его полюбила ученик расточника-карусельщика со Сталинградского тракторного Дуся Мозгова? Заочно полюбила, а детей за четыре года родила аж трех, уже не по переписке. Вот и пишу двумя руками. Как саперную лопатку держу ручку. Да уж, ладно! Попробую написать еще раз, но уже не то, что раз писано. Так за письмом и время быстротечнее и о еде не думаешь. Забываешь, что голоден, и не так подсасывает под ложечкой. Вообще-то голодание даже полезно для здоровья и, говорят, не старит.

Помню, бывало, еще перед войной, как нет на следующий день полетов, так загрузим парашютные сумки снедью, прихватим лесу из конского волоса с крючками из английских булавок и поплавками из сосновой коры и весь вечер удим рыбу в речке, что дугой огибает аэродром. Жены скатерти на траве укладывают такими яствами, что и не вспоминать лучше. Ваня Ратушняк уху затевает. Гога Ониашвили что-то наподобие шурпы готовит... Потом песни поем... А больше всего я любил горячую картошку, вареную с соленой треской или воблой, засыпанную сырым луком, политую подсолнечным маслом. Да что это я о еде, да о еде. Так и в голодный обморок можно завалиться. И устал я уже малость. Продолжу завтра.

3 февраля. Не получилось писать эти дни. И не хотелось. Написал все раньше, а вот потерялись листы, и нет сил пережить еще раз всю свою жизнь. Сегодня утром съел последний сухарь. Цвелый, вонючий, но все же - пенициллин, говорят. Последнее мое лекарство. Не ценили мы ни лекарства, ни заботы докторов. Ругали их за невнимательность и черствость. Помню, просил я доктора прописать мне ванны, хотелось поплескаться в воде, слишком уж непереносимой была жара в Ставропольском госпитале, но получал все время отказ: раны не зажили - кровоточили, пижаму через повязки пятнили. Так эти пижамы мне каждый день меняли. Стыдно было за свою же кровь непослушную. Теперь бы так... хоть с кровью, но в ванну с водой, да еще горячей...

9 февраля. Вчера открыл банку сливового компота. До сих пор скулы сводит. Не приходит никто. Да и кто там остался в живых-то? В бою оно считали погибших и раненых. Теперь считать уже некому. Когда я стал заместителем командира полка, то командир заставлял меня подписывать похоронки. Не мог сам. Так в жалости и погиб. Боялся, что на Беню Бидермана придется подписать похоронку (я был на ремонте в ПАРМе), подставил себя немцу. Беня тоже погиб - не видел мессера за командиром. Так мне и пришлось за двоих писать письма по домам - стал командиром я. Да что там похоронки. Хоронили красиво, не то, что сейчас. Знал каждый, что похоронят с почестями. Даже если хоронить нечего. Вот уже и до похорон дошел. Пора отдохнуть. Устал.

10 февраля. Утром дополз до кладовки. Где-то должна была быть банка с зеленым горошком. Покойная моя супруга еще покупала. Банка стояла на верхней полке. После инсульта мне не приходилось совершать такие восхождения как это, но я все же достал банку с горошком. Подкрепился. Теперь спать.

11 февраля. Кажется все. Я.....

Это было действительно ВСЁ. Дальше тянулась через весь лист прерывистая полоса, прорвавшая лист бумаги. Заканчивалась хроника последних дней. Хроника летчика пикирующего бомбардировщика, полковника, прошедшего через две войны, горевшего в самолете и на земле, спасшего Родину от фашистского нашествия, умершего голодной смертью.

Мне принесла эти листки соседская девочка. Она их прочитала. Когда девчушка протянула мне эти листки, у нее из глаз катились слезы: еще не убили в людях сострадание, доброту и порядочность, а значит - не убили и не убьют память.